На главную · Гостевая книга · Форум сайта · Рассылка · Наш e-mail · Сделать стартовой · Добавить в избранное   

Главная » Социология » Законы и объяснения в социологии


Законы и объяснения в социологии         
У.Аутвейт
Законы и объяснения в социологии

Материал взят с сайта социологического клуба "Город" По книге: Девятко И.Ф. Модели объяснения и логика социологического исследования. (Библиотека серии "Специализированные курсы в социологическом образовании"). М., 1996. -174 с. По сути, вокруг названного вопроса ведется два диспута. Первый - это диспут между философами науки о том, что такое научные законы. Второй - это спор о том, полезны ли такие законы для социологии и если да, то каково их применение. Я буду рассматривать как непроблематичное утверждение о том, что социологи стремятся объяснить разные вещи, даже если понимать объяснение в предельно широком смысле, включающем в себя описание, понимание (в том особом значении, в котором это слово употребляется в соци-ологии) и т.п. Многие представители социальных наук настаивали на том, чтобы отделить собственно объяснение от этих более широких трактовок.
(Как мы увидим позднее, это часто происходило потому, что их концепция объяснения в значительной мере опиралась на идею научных законов.) Я, однако, хотел бы избрать отправной точкой ту концепцию объяс-нения, которую мы используем в повседневной жизни и которая объединяет множество различных способов объяснять. В частности, ответом на вопрос о том, почему что-либо происходит, например на вопрос: "Зачем они это делают?", нередко будет описание действий. Если вы спросите о причине конкретного скопления людей, зачастую вполне удовлетворительными будут ответы: "Это - футбольный матч", "Это - полевая обедня" или "Демонстрация...". Конечно, затем могут возникнуть другие вопросы, скажем, почему матч происходит на стадионе Б, а не на стадионе А, или, более фундаментально: "А что такое футбольный матч, обедня и т.п.?". В ответ на первый вопрос можно сказать, что стадион А - лучше или более соответствует целям данного мероприятия; что стадион Б - закрыт на ре-монт или, что может показаться более интересным, что мэрия решила удер-жать участников мероприятия как можно дальше от центра города. Ин-тересная структурная особенность последнего из приведенных объяснений заключается в том, что оно объясняет, рассказывая историю или, по [129] крайней мере, отсылая к возможной истории о процессе (или совокупнос-ти процессов), приведшем к объясняемой ситуации. Это, конечно, та са-мая форма объяснения, которую мы часто обнаруживаем в исторических повествованиях. Объяснение второго типа, отвечающее на вопрос:
"А что такое матч, обедня и т.п.?", повлечет за собой более полное описание структуры, це-лей и других черт объясняемых действий. Результатом могут оказаться ни много ни мало многотомные исследования по социологии спорта, религии, политической деятельности и т.п. Таким образом, вопрос о том, что делает объяснение собственно объяс-нением или что делает его хорошим объяснением, оказывается весьма труд-ным, и может возникнуть необходимость в детальном исследовании не толь-ко логических свойств объяснения, но и контекста, в котором оно дается. Вы, например, можете приобрести шутливый плакат, "объясняющий" струк-туру игры в крикет посредством обыгрывания слов "внутрь" и "наружу". Плакат будет обладать формальными свойствами объясняющего описания, но понять его сможет только тот, кому правила крикета уже известны. Утверждение "Я был болен" имеет форму социально признанного хороше-го объяснения для того, например, чтобы объяснить, почему не сдал в срок рукопись для данного сборника, но подозрительный редактор, воз-можно, пожелает узнать, насколько болен, как долго я болел и т.п. Цель этих вводных замечаний - показать, сколь разнообразные формы принимает объяснение в повседневной жизни. Повторюсь, заметив, что ис-хожу из того, что мы согласны относительно необходимости или, по мень-шей мере, желательности объяснений в описанных смыслах. Вопрос, од-нако, заключается в том, могут ли законы помочь нам объяснить жизнь общества, или же они лишь сбивают нас с толку и отвлекают от искомого объяснения. Но прежде, чем ответить на этот вопрос, нужно уточнить, что понимается под "законами". В английском, как и во многих других европейских языках, термин "закон" применяется и к научным законам, и к правовым принципам, на-ходящим свое выражение в законодательных актах, конституциях и т.п. Напоминание об этом обстоятельстве не лишено смысла, так как оно сооб-щает нам нечто существенное об истории самого термина. Принимаемые правительствами законы имеют своей целью установление порядка, регу-лярности (regularities) в общественной жизни, что и достигается, когда [130] людям сообщают, что они должны делать и что - не должны, и грозят нака-зать в согласии с уголовным или гражданским кодексом тех, кто станет делать недозволенное. Следовательно, если существует Верховный Зако-нодатель, сотворивший мир, каков он есть, наблюдаемые нами в природе упорядоченности наверняка являются результатом того, что вещи повину-ются "Его" воле, точно так же, как человеческие создания, в общем и це-лом, повинуются законам политических и религиозных сообществ, к кото-рым они принадлежат. Идея "законов природы" начинает отделяться от этой, исходно теоло-гической, концепции примерно в семнадцатом веке, когда современная западноевропейская наука делает свои первые успешные шаги. Остаются, однако, две "близнецовые" идеи - регулярности и необходимости. (Слова "регулярность, правильность"2 , конечно, обнаруживают связь со словом "правило", и мы до сих пор говорим о том, что неодушевленные предметы "повинуются" законам, например закону всемирного тяготения.) Регуляр-ность означает, что вещи всегда ведут себя тем способом, который описы-вается законом; необходимость подразумевает, что они почему-либо вы-нуждены так себя вести. Ну а люди, которых, начиная с девятнадцатого века, принято называть учеными, открывают такие законы и используют их для описания или объяснения явлений природы. Но как только философы принялись за анализ этих законов, идеи ре-гулярности и необходимости перестали столь гармонично сочетаться друг с другом. С регулярностью особых проблем не возникало: любое исключе-ние из правил можно было объяснить особыми обстоятельствами. Но необ-ходимость стала изрядной помехой. Самый очевидный ход заключался в том, чтобы анализировать необходимость в терминах природы вещей и следующих из нее тенденций. Однако стало ясно, что этот путь ведет либо к антропоморфизму - из-за уподобления неодушевленных предметов и яв-лений людям, принимающим решение что-либо сделать, - либо к триви-альному объяснению, не добавляющему ничего нового к исходному утвер-ждению о том, что некая регулярность имеет место быть.
Классический образчик критики упомянутой тривиальности - ирония Мольера, вложив-шего в уста комического героя утверждение, что опий оказывает снотвор-ное действие на людей из-за присущей ему "снотворной силы" (virtus dormativa). Для доминирующего философского течения, называемого [131] эмпиризмом, единственным источником определенности стал чувственный опыт. Исходя из этого, Дэвид Юм (1711-1776) осуществил свой анализ причинных законов, который, в различных модификациях, остается са-мой влиятельной доктриной. Все, что мы можем наблюдать, и, следова-тельно, с точки зрения эмпиризма, все, что мы можем знать, это регуляр-ное совпадение, смежность событий. Когда один биллиардный шар ударяет другой, причем сила удара достаточна и поверхность стола чиста, второй шар катится. Но идея о наличии необходимой связи между этими событи-ями, с точки зрения Юма, является просто привычкой человеческого ума3 . Позднее я еще вернусь к намеченной здесь философской оппозиции между "реалистами", подчеркивающими необходимость причинно-следственных (каузальных) отношений, и "эмпиристами", опирающимися исключитель-но на их регулярность. В период становления науки в привычном нам понимании, т.е. в Ев-ропе и Северной Америке семнадцатого и восемнадцатого веков, эти раз-личия в анализе причинных законов всячески сглаживались: существен-ным было то, что люди наконец открывают законы природы и даже законы, управляющие жизнью общества. Общественные науки в их современной форме развивались в тени наук естественных и в постоянном с ними соот-несении. Нельзя сказать, что поступательное развитие естественных наук было таким уж гладким и непроблематичным. Философы науки, и особен-но те, которые занимались философией социальных наук, склонны были принимать некую идеализированную картину развития естествознания, которая была изрядно подпорчена недавними исследованиями в области истории и социологии науки, вдохновленными в основном классической книгой Томаса Куна "Структура научных революций" (1962). Развитие [132] науки носит прерывистый, полный противоречий характер. В частности, противоречивым является статус самих научных законов. Альберт Эйнш-тейн писал в 1923 г.: "В той мере, в какой законы математики относятся к реальности, они неопределенны; и в той мере, в какой они определенны, они не относятся к реальности". Эта же тема получила недавно дальней-шее развитие в провокативной книжке Нэнси Картрайт "Как лгут законы физики" (1983), где автор доказывает, что "действительно мощные объяс-няющие законы, вроде законов теоретической физики, не выражают истину". Остается фактом, однако, и то обстоятельство, что успехи естествен-ных паук, если уж они случаются, приводят к драматическим изменениям в нашем понимании реальности, открывая сущности и механизмы совер-шенно недоступные обычному здравому смыслу. Макиавелли и - что суще-ственно, - даже его менее проницательные современники великолепно по-нимали суть властных отношений в обществе, но они не обладали и не могли обладать соответствующим пониманием, скажем, структуры атом-ного ядра. Даже самый большой скептик из числа историков науки не сможет отрицать "силу откровения", пользуясь выражением Э.Гидденса, присущую современному естествознанию. Исходя из таких стандартов, нам следует решить лишь один вопрос: должны ли мы рассматривать обще-ственные науки в качестве "умственно неполноценных" или, выражаясь политически корректным языком, нам следует трактовать их как "иначе одаренных"? Диспут о статусе законов в социологическом объяснении неотделим, таким образом, от более широкого спора о том, насколько общественные науки должны следовать примеру естественных. Убеждение в том, что такое подражание неизбежно, составившее суть так называемого натура-лизма, вполне укоренилось уже к началу восемнадцатого века. В качестве своеобразного предвосхищения позднейших антинатуралистских аргумен-тов можно рассматривать идеи Вико (1668-1744). Однако в действитель-ности диспут начался в девятнадцатом веке, с возникновением противосто-яния между позитивистами и их критиками. Этот знаменитый диспут между позитивистами, по преимуществу английскими и французскими, и антипозитивистами, работавшими в основном в Германии, самым непосредствен-ным образом подогрел споры, бушующие в англоязычной и прочих социо-логиях уже более двадцати лет4 . Хотя характер аргументов, используемых [133] обеими сторонами, претерпел заметные изменения, основной вопрос ос-тался прежним. Исходный диспут Термин "позитивизм" известен своей многозначностью, но можно счи-тать бесспорным, что первым его использовал Огюст Конт (1798-1857) для обозначения своих взглядов: источником обоснованного знания может служить исключительно научное наблюдение, а отдельные науки, вклю-чая и науку, для которой он изобрел название "социология", образуют единую иерархическую систему знаний. Идеи Конта имели в дальнейшем огромное влияние, примером чему может служить философская система Дж. С. Милля. В социологии это влияние оказалось даже еще более значи-тельным. Вплоть до начала нынешнего века под "социологией" на деле подразумевали труды Конта и Герберта Спенсера. Особенно радикальным выражением позитивистского натурализма были теории, рассматривавшие общество как своеобразный организм. Антинатуралистские взгляды, одна-ко, смогли создать сильное оппозиционное течение в философии истории, особенно в немецкоговорящих странах. И.Г.Дройзен предпринял отчаян-ную атаку на позитивистскую историю, в особенности на ее воплощение в трудах английского историка Г.Т.Бокля5 . Антинатурализм Дройзена ба-зировался на различении природы и духа (или разума), а также па свое-образии методов понимания последнего. Подразумеваемая здесь трактовка "понимания" (нем. verstehen), как чего-то качественно отличного от на-блюдения природных явлений, была выдвинута Вильгельмом Дильтеем в его теории гуманитарных наук. В происходившем параллельно этому наступлении на натурализм Виндельбанд и Риккерт, занимаясь уже непос-редственно проблемой метода, провели различие между генерализующим методом естественных наук и индивидуализирующим методом "наук о куль-туре" (истории, филологии и т.п.). Последние, как утверждал Риккерт, заинтересованы не в регулярностях, а в индивидуальных культурных [134] явлениях, каким-то образом соотносящихся с человеческими ценностями. С этой точки зрения, очевидно, стремление к точной науке о законоподобных регулярностях в общественной жизни, если и не ошибочно, то едва ли может служить фундаментом для изучения человеческой истории. Термин "точная наука" оказался в центре происходившей в Герма-нии дискуссии между "исторической школой" в экономике и теми, кто демонстрировал приверженность к более абстрактной форме экономичес-кой теории. Для исторической школы в экономике, как и для историчес-кой школы в правоведении, очень существенным было положение о том, что экономические и правовые отношения должны рассматриваться как часть сложных исторических целостностей; они не могут быть абстраги-рованы из этого контекста и сведены к совокупности элементов, наподо-бие тех упрощающих анализ предположений о мотивах поведения, кото-рые обычно можно найти в экономических теориях. Однако, отвергая поиск точных законов в экономике, историческая школа, как заметил ее критик Карл Менгер, проявила отменный энтузиазм по отношению к гло-бальным законам общественного развития.
Другими словами, принимая во внимание позицию классического позитивизма, на словах превозно-сившего идею точной науки, по в действительности более заинтересован-ного в закономерностях человеческого развития, каждому была совер-шенно очевидна необходимость выбора между этими двумя направлениями. Современный позитивистский эмпиризм совершенно отвернулся от исто-рической сложности (и возможности обнаружить в этой исторической сложности какие-то законы развития) и стремится лишь упрощать, ана-лизировать, абстрагировать. Менгер занял некую компромиссную позицию, приняв существова-ние двух подходов к науке: "реалистически-эмпирического" и "точного". Первый из них, индуктивный по своей природе, может вести только к приблизительным описаниям регулярностей; явления, таким образом, удастся упорядочить лишь посредством "реальных типов и эмпиричес-ких законов", не достигая уровня "истинных типов и точных законов". Но существует и другой, "точный" метод исследования, который "...стре-мится к установлению простейших элементов всего действительного. Он стремится к установлению этих элементов посредством анализа, который лишь отчасти является эмпирико-реалистическим, т.е. не принимая во внимание, являются ли сами эти элементы существующими в реальности [135] независимыми феноменами... Таким образом теоретическое исследование приходит к результатам... которые, вне всяких сомнений, не нуждаются в полномасштабной эмпирической проверке (так как обсуждаемые здесь эмпирические формы - например, абсолютно чистый кислород, чистый спирт, чистое золото, личность, преследующая чисто экономические цели и т.п., - отчасти существуют лишь в наших теоретических идеях)"6 . Одной из центральных тем в противостоянии Менгера и Г.Шмоллера7 стал анализ мотивов экономического поведения. Шмоллер критиковал "пси-хологические" предположения классической экономики, на что Менгер замечал, что принятие эгоизма в качестве основного мотивационного по-стулата было всего лишь удобным упрощением: экономика не отрицает существование других мотивов, так же как теоретическая механика не на-стаивает на том, что не существует заполненного воздухом пространства. Столь детальное обсуждение этой экономической дискуссии потребо-валось мне потому, что она была, по меньшей мере, одной из причин пред-принятой Вебером попытки разрешить споры, разработав концепцию "иде-альных типов". Эта концепция, введенная в социологию Зиммелем и Вебером, позднее стала центральным элементом в нескольких ключевых социологи-ческих подходах.
Вебер принял, в широком смысле, Менгеровское разли-чение между историей и теорией или между "эмпирико-реалистическим" и "точным" подходами, но он предложил иное, чем Менгер, объяснение сути этого различения. Во-первых, различие между этими двумя подходами вос-ходит не столько к различиях в предмете, с которым они имеют дело (со-циально-историческая тотальность против отдельных аспектов, или сто-рон, действительности), сколько к различиям в познавательных интересах, исходя из которых мы изучаем какие-то явления. Так, "экономический" характер какого-то явления - это нс присущее ему объективное свойство, а попросту функция нашего когнитивного интереса. Однако следует помнить и о том, что Вебер идет еще дальше, проводя различие между сугубо "эко-номическими" явлениями, явлениями "экономически релевантными" (на-пример, определенными аспектами религии) и теми феноменами, кото- [136] рые можно рассматривать как "экономически обусловленные", вроде социальной стратификации людей, составляющих аудиторию для произ-ведений искусства. Во-вторых, в основе этого различения между "систе-матическим" и "историческим" подходами для Вебера лежит даже более важное различие между теми типами знания, которые достижимы и жела-тельны с точки зрения естествознания, и теми, которые свойственны эконо-мике и подобным ей наукам. Ожидать, что из экономических "законов" можно вывести конкретные, количественные предсказания, - значит нахо-диться в плену "натуралистических предрассудков". Экономические "за-коны" могут иметь лишь идеально-типическую форму. Однако их непри-менимость к индивидуальным случаям не ставит под сомнение их эвристическую ценность. Социология, таким образом, является для Вебера генерализующей наукой в том смысле, что в отличие от истории она ищет "общие закономерности в происходящем"; социологические теории не столько состоят из законоподобных утверждений, сколько используют последние - условно и [lo случаю. Социология - это, скорее, потребитель, а не производитель законов. К тому же, конечно, для того чтобы служить адекватным объясне-нием, эти закономерности должны быть "понятны". Они должны обладать "смысловой адекватностью" наряду с "причинной адекватностью" (в смысле достаточной эмпирической обоснованности). Хорошим примером этого может служить связь, которая, как думал Вебер, существует между проте-стантизмом и духом капитализма. Ссылаясь на факт якобы большей пред-приимчивости протестантов в их экономическом поведении по сравнению с католиками в начале европейского Нового времени, Вебер предлагает обладающее смысловой адекватностью объяснение этого факта в терми-нах их взглядов на религиозное спасение. Другой пример, используемый самим Вебером, это закон Грешема8 , утверждающий, что плохие деньги вытесняют хорошие. Этот закон каузально адекватен в том смысле, что мы наблюдаем его действие в тех случаях, когда в обращении находится обесцененная валюта, но он также обладает каузальной адекватностью, [137] так как мы можем легко понять, почему для отдельных индивидов имеет смысл придерживать хорошие деньги и избавляться от плохих. Вебер, таким образом, рассматривал эмпирические регулярности как то, что подлежит объяснению, а не как объяснение само но себе. Адекват-ное социологическое объяснение всегда должно обладать свойством исто-рической конкретности и включать в себя ссылки на цели и ориентацию действия реальных, либо "типических" индивидов. Даже если последствия этих действий окажутся непреднамеренными, как в случае протестантской геологии и "духа" капитализма, эти последствия не имели бы места, если бы индивидуальные деятели не поступали определенным образом, руко-водствуясь определенными мотивами. <...> Законы и объяснения с точки зрения современной методологической ортодоксии Сопоставляя взгляды "отцов-основателей" социологии со спорами о законах и объяснениях, происходившими в середине XX в., нельзя не за-метить куда большую ясность и детальную проработку собственно фило-софских концепций во втором случае. Можно доказать, однако, что это развитие не просто шло по ложному следу с точки зрения философии, по и оказало особенно пагубное влияние на социальные пауки. В этом пара-графе я попытаюсь высвободить то, что я считаю собственно основным диспутом, из пут позитивистских предположений, в которых он до сих пор формулировался. Как я намереваюсь доказать далее, произошедшая замена позитивизма на реалистскую философию науки привела к пере-формулировке диспута, но не к его разрешению. Пока вернемся, однако, в 1950-е и 1960-е гг , когда мало что могло составить альтернативу позитивистской философии пауки, но крайней мере, в англоязычных странах. Корни позитивистской философии науки восходили к логическому эмпиризму Венского кружка 1920-х гг. Как ясно уже из самого термина, последний стал плодом интеллектуального союза между [138] эмпиризмом Юма и Маха9 и современной математической логики Фреге, Уайтхеда и Рассела. Научная теория рассматривалась в математических терминах, как интерпретация, или содержательная "начинка", совокупно-сти формальных отношений между переменными. Как и контовский позитивизм, логический эмпиризм полагал, что науки формируют или стремят-ся образовать в будущем единую, гармоничную систему. Решающее различие состояло в том, что логические позитивисты были, как известно, редукционистами. Они были убеждены в том, что и язык, и, в конечном счете, законы всех других наук в пределе могут быть сведены к языку физики. И как бы они не представляли себе конкретное воплощение этой программы, ясно, что физика была наукой, больше всего подходившей к венской моде-ли математизированной теории. В результате возникла довольно любопытная ситуация, когда учеб-ники по философии социальных наук изобиловали примерами, взятыми из физики для того, чтобы проиллюстрировать, что же такое теории, за-коны, объяснения и т.н. В заключительных главах таких книжек можно было найти совокупность апологетических замечаний, касающихся недо-статочного уровня развития общественных наук, а также некоторые реко-мендации для увеличения степени строгости и точности последних. Про-блема состояла в том, что социальные науки оказались внутри какого-то замкнутого круга. Их теории, законы и объяснения были неудовлетвори-тельны, так как используемые понятия были недостаточно точно опреде-лены. Но приблизительный характер понятий, в свою очередь, был свя-зан с отсутствием устоявшихся теорий. Ортодоксальная позиция по проблеме законов и объяснений, таким образом, была одной из тех орто-доксий, чья действенность обратно пропорциональна получаемой ими доле критического анализа. Общественные науки, как и все прочие на-уки. должны ориентироваться на поиск объяснений, а объяснения должны включать в себя охватывающие законы. Такова была идеология, оправдывавшая практику, которая па деле состояла преимущественно в кол-лекционировании эмпирических результатов. Все соглашались с тем, что результаты должны допускать обобщение, но это требование часто вос-принималось как сугубо техническое и сводилось к специальным про-блемам получения репрезентативной выборки и измерения статистической значимости полученных результатов. Заглянув в один из классичес-ких текстов этой традиции - "Поведение человека: опись основных [139] результатов"10 , поражаешься, во-первых, крайней банальности большинства из 1045 "результатов" и, во-вторых, упорному нежеланию авторов серьезно обсудить статус этих "результатов". "На языке наук о поведении то, что мы здесь называем результатами, может также именоваться пропозициями, обоб-щениями, законами или принципами"11. Конечно, авторы стремились преж-де всего нс к систематизации социальных наук, а к энциклопедическому представлению достигнутых этими науками результатов, но их данные впол-не очевидно являют собой продукт того, что Ч. Райт Милле назвал "абст-рактным эмпиризмом". Все это вело к тому, что статус теорий в соци-альных науках оставался радикально неясным. Теории, как мы видели, должны были состоять из общих законов; они также должны были обла-дать свойством проверяемости - либо в терминах исходной позитивистской теории верификации-подтверждения, либо в согласии с влиятельной попперовской переформулировкой, требующей, чтобы научная теория могла быть в принципе фальсифицирована, опровергнута с помощью эмпирических до-казательств. Эти два требования было трудно примирить. Довольно легко свести утверждения теории к упрощенной форме, допускающей проверку, но это не позволяло получить сколь-нибудь интересные общие законы. И наоборот: очень общие теории, подобные тем, которые были разработаны Т.Парсонсом, или, наконец, классические теории Маркса, Вебера или Дюр-кгейма не поддавались прямой проверке. В действительности здесь требо-валось более изощренное понимание статуса теории, которое возникло, по моему убеждению, лишь в 1970-е годы. До этого времени то обстоятель-ство, что теории вообще существуют, было лишь своеобразным талисманом, наглядно гарантировавшим возможность генерализации и, с учетом господ-ства ортодоксальной доктрины закона-объяснения, значимость получаемых эмпирических результатов. Обратившись к работам самых рефлективных представителей описы-ваемой традиции, мы обнаружим ее различные модификации, в которых предпринимались попытки уменьшить дистанцию между методологичес-кой ортодоксией и тем, что действительно происходило в общественных науках. Роберт Браун12 , например, сохраняя привязанность к концепции [140] охватывающего закона, отмечал, что социологи посвящают большую часть времени поиску открытий, а не поиску объяснений, а также, что изрядная часть предлагаемых ими объяснений не соответствует, по вполне основа-тельным причинам, той строгой форме, которая предполагается доктриной "охватывающего закона". Генетические объяснения, не опираясь на сколь-нибудь явные отсылки к законам, скорее стремятся показать, как нечто произошло, используя форму исторического повествования (нарратива), который рассказывает, каким образом все случилось. Объяснения, в кото-рых содержаться ссылки на намерения, диспозиции и мотивы деятелей, также не всегда опираются на законоподобные обобщения. Если после-дние и используются для объяснения, то объяснения здесь сводятся к тривиальным утверждениям типа: если некто имеет основания поступить определенным образом и при этом обладает намерением или предраспо-ложением сделать это, существует достаточная вероятность того, что он или она попытается сделать это. Сие утверждение невозможно анализи-ровать в качестве причинной взаимосвязи, принимая во внимание, что для ортодоксальной доктрины причинные взаимосвязи могут существовать лишь между логически независимыми событиями, но все же оно годится на роль объяснения. Одна из модификаций ортодоксальной позиции заслуживает особого внимания. В своей классической форме она была выдвинута социологом Дж.Хомансом, а ее самым выдающимся защитником в настоящее время является У.Рансимен. Идея заключается в перекладывании ответственнос-ти с социологии на психологию, основанием для чего является утвержде-ние, что последняя дисциплина служит источником законоподобных обоб-щений, которые, в терминологии Рансимена, "потребляются" социологией. Основанное на здравом смысле понимание человеческого поведения, фор-мализуемое в утверждениях поведенческой психологии, снабжает все про-чие социальные науки необходимыми объяснительными пропозициями. Мне эта позиция представляется совершенно неудовлетворительной, так как она основана на преувеличении научного статуса и диапазона применения психологических обобщений. Макс Вебер был, конечно, прав, настаивая на том, что объяснения рационального действия не несут в себе ничего специфически психологического. Впрочем, методологический индивидуа-лизм Вебера и его устойчивое убеждение в том, что социологические объяс-нения должны в конечном счете формулироваться в терминах типичных [141] паттернов индивидуального действия, по меньшей мере, настолько же спор-ны и, на мой взгляд, ошибочны. Против ортодоксии Критические атаки на ортодоксальную позицию могут быть разбиты, очень огрубленно, на четыре типа. Первые три типа критики, которые я буду именовать идиографическим, герменевтическим и рационалистским, отрицают обоснованность этой позиции применительно к социологии, тог-да как четвертый тип - реалистский - утверждает, что ортодоксальная пози-ция неверна по отношению к науке как целому. Таким образом, реализм позволяет переформулировать исходный диспут между ортодоксальной док-триной и ее критиками. Суть идиографической критики уже обсуждалась применительно к Риккерту. Она сводится к тому, что "науки о культуре", в риккертовской терминологии, занимаются не поиском общих законов, а объяснением ин-дивидуальных явлений. Риккерт подчеркивал также, что понятия "науки о культуре" и ее противоположности - "генерализующего подхода" есте-ствознания, следует рассматривать как идеально-типические, тогда как реальное исследование всегда включает в себя оба подхода, смешанные в некоторой пропорции. Легко показать, например, что объяснение индиви-дуального события, скажем, русской революции, неизбежно будет вклю-чать в себя и ее соотнесение с другими революциями, и обсуждение общих тенденций социальных процессов, проявляющихся в периоды революци-онных изменений и за пределами таких периодов. Соотнесение с другими революциями задано уже самим применением общего термина "револю-ция" к описанию определенных событий. Невзирая на вышеприведенные соображения, а также на то обстоя-тельство, что мало кто из социологов явно принял риккертовский подход (если таковые вообще существуют), можно, как мне кажется, показать, что некая существенная часть социологии действительно занимается ин-дивидуальными случаями. Описание и объяснение таких случаев рассмат-ривается как обладающее самостоятельной ценностью, совершенно отлич-ной от ценности одного научного эксперимента среди других экспериментов. Сравнение и обобщение могут быть значимы, но они возникают из детального понимания отдельных социальных явлений. Эта позиция не содержит в себе прямых критических аргументов, опровергающих ортодоксальную доктрину закона-объяснения, но она несколько отодвигает пос-леднюю на задний план. Конечно, в антропологии индивидуальное этнографическое исследо-вание всегда играло решающую роль. В социологии, однако, дело обстоит намного сложнее. Американские социологи первой половины нашего века немало говорили о "методе исследования случая" как об одном методе среди многих. Но за последние двадцать или чуть более лет произошла, как мне кажется, существенная перемена, выразившаяся различным обра-зом в возрождении исторической и сравнительной социологии, а также в возникновении "феноменологической" социологии. Лучше всего это иллю-стрируют изменения во взгляде на социологическую классику.
Страница:  1 | 2 Наверх 


Адверты:
Купить eos bi-o star 18,0 квт в магазине www.saunastyle.ru .



Copyright © 2003—2010 WWW.BOOK.NAROD.RU
Копирование материалов разрешается только с указанием ссылки на наш ресурс.

Яндекс цитирования
Hosted by uCoz