На главную · Гостевая книга · Форум сайта · Рассылка · Наш e-mail · Сделать стартовой · Добавить в избранное   

Главная » Зарубежные новинки » Человек, который совратил Гедлиберг


Человек, который совратил Гедлиберг         
Марк Твен. Человек, который совратил Гедлиберг

----------------------------------------------------------------------
Избранные произведения, т.2.
М., Государственное издательство художественной литературы, 1953.
Пер. - Н.Волжина.
OCR & spellcheck by HarryFan, 17 October 2000
----------------------------------------------------------------------

1

Это случилось много лет назад. Гедлиберг считался самым честным и самым безупречным городом во всей близлежащей округе. Он сохранял за собой беспорочное имя уже три поколения и гордился им более всех других своих достояний. Гордость его была так велика и ему так хотелось продлить свою славу в веках, что он начал внушать понятия о честности даже младенцам в колыбели и сделал эти понятия основой их воспитания и на дальнейшие годы. Мало того: с пути подрастающей молодежи были убраны все соблазны, чтобы честность молодых людей могла окрепнуть, закалиться и войти в их плоть и кровь. Соседние города завидовали превосходству Гедлиберга и, притворствуя, издевались над ним и называли его гордость зазнайством. Но в то же время они не могли не согласиться, что Гедлиберг действительно неподкупен, а припертые к стенке, вынуждены были признать, что самый факт рождения в Гедлиберге служит лучшей рекомендацией всякому молодому человеку, покинувшему свою родину в поисках работы где-нибудь на чужбине.
Но вот однажды Гедлибергу не посчастливилось: он обидел одного проезжего, возможно даже не подозревая об этом и уж, разумеется, не жалея о содеянном, ибо Гедлиберг был сам себе голова и его мало тревожило, что о нем думают посторонние люди. Однако на сей раз следовало бы сделать исключение, так как по натуре своей человек этот был зол и мстителен. Проведя весь следующий год в странствиях, он не забыл нанесенного ему оскорбления и каждую свободную минуту думал, как бы отплатить своим обидчикам. Много планов рождалось у него в голове, и все они были неплохи. Не хватало им только одного - широты масштаба. Самый скромный из них мог бы сгубить не один десяток человек, но мститель старался придумать такой план, который охватил бы весь Гедлиберг так, чтобы никто из жителей города не избежал общей участи. И вот, наконец, на ум ему пришла блестящая идея. Он ухватился за нее, загоревшись злобным торжеством, и мозг его сразу же заработал над выполнением некоего плана. "Да, - думал он, - вот так я и сделаю - я совращу весь Гедлиберг!"
Полгода спустя этот человек явился в Гедлиберг и часов в десять вечера подъехал в тележке к дому старого кассира, служившего в местном банке. Он вынул из тележки мешок, взвалил его на плечо и, пройдя через двор, постучался в дверь коттеджа. Женский голос ответил ему: "Войдите!" Человек вошел, опустил свой мешок возле железной печки в гостиной и учтиво обратился к пожилой женщине, читавшей у зажженной лампы газету "Миссионерский вестник".
- Пожалуйста, не вставайте, сударыня. Я не хочу вас беспокоить. Вот так... теперь он будет в полной сохранности, никто его здесь не заметит. Могу я побеседовать с вашим супругом, сударыня?
- Нет, он уехал в Брикстон и, может быть, не вернется до утра.
- Ну что ж, не беда. Я просто хочу оставить этот мешок на ого попечение, сударыня, с тем чтобы он передал его законному владельцу, когда тот отыщется. Я здесь чужой, ваш супруг меня не знает. Я приехал в Гедлиберг сегодня вечером исключительно для того, чтобы исполнить долг, который уже давно надо мной тяготеет. Теперь моя задача выполнена, и я уеду отсюда с чувством удовлетворения, отчасти даже гордости, и вы меня больше никогда не увидите. К мешку приложено письмо, из которого вы все поймете. Доброй ночи, сударыня! Таинственный незнакомец испугал женщину, и она обрадовалась, когда он ушел. Но тут в ней проснулось любопытство. Она поспешила к мешку и взяла письмо. Оно начиналось так:
"Прошу отыскать законного владельца через газету или навести необходимые справки негласным путем. Оба способа годятся. В этом мешке лежат золотые монеты общим весом в сто шестьдесят фунтов четыре унции..."
- Господи боже, а дверь-то не заперта! Миссис Ричардс, вся дрожа, кинулась к двери, заперла ее, спустила шторы на окнах и стала посреди комнаты, со страхом и волнением думая, как уберечь и себя и деньги от опасности. Она прислушалась, не лезут ли грабители, потом, поддавшись пожиравшему ее любопытству, снова подошла к лампе и дочитала письмо до конца:
"Я иностранец, на днях возвращаюсь к себе на родину и останусь там навсегда. Мне хочется поблагодарить Америку за все, что она мне дала, пока я жил под защитой американского флага. А к одному из ее обитателей - гражданину города Гедлиберга - я чувствую особую признательность за то великое благодеяние, которое он оказал мне года два назад. Точнее, два великих благодеяния. Сейчас я все объясню.
Я был игроком. Подчеркиваю - был игроком, проигравшимся в пух и прах. Я попал в ваш город ночью, голодный, с пустыми карманами и попросил подаяния - в темноте. Нищенствовать при свете мне было стыдно. Я не ошибся, обратившись к этому человеку. Он дал мне двадцать долларов - другими словами, он вернул мне жизнь. И не только жизнь, но и целое состояние. Ибо эти деньги принесли мне крупный выигрыш за игорным столом. А его слова, обращенные ко мне, я помню и по сию пору. Они победили меня и, победив, спасли остатки моей добродетели: с картами покончено. Я не имею ни малейшего понятия, кто был мой благодетель, но мне хочется разыскать его и передать ему эти деньги. Пусть он поступит с ними, как ему угодно: раздаст их, выбросит вон, оставит себе. Таким путем я хочу только выразить ему свою благодарность. Если б у меня была возможность задержаться здесь, я бы разыскал его сам, но он и так отыщется. Гедлиберг - честный город, неподкупный город, и я знаю, что ему смело можно довериться. Личность нужного мне человека вы установите по тем словам, с которыми он обратился ко мне. Я убежден, что они сохранились у него в памяти.
Мой план таков: если вы предпочтете навести справки частным путем, воля ваша; сообщите тогда содержание этого письма, кому найдете нужным. Если избранный вами человек ответит: "Да, это был я, и я сказал то-то и то-то", проверьте его. Вскройте для этого мешок и выньте оттуда запечатанный конверт, в котором найдете записку со словами моего благодетеля. Если эти слова совпадут с теми, которые вам сообщит ваш кандидат, без дальнейших расспросов отдайте ему деньги, так как он, конечно, и есть тот самый человек.
Но если вы предпочтете предать дело гласности, тогда опубликуйте мое письмо в местной газете со следующими указаниями: ровно через тридцать дней, считая с сегодняшнего дня (в пятницу), претендент должен явиться в городскую магистратуру к восьми часам вечера и вручить запечатанный конверт с теми самыми словами его преподобию мистеру Берджесу (если он соблаговолит принять участие в этом деле). Пусть мистер Берджес тут же сломает печать на мешке, вскроет его и проверит правильность сообщенных слов. Если слова совпадут, передайте деньги вместе с моей искренней благодарностью опознанному таким образом человеку, который облагодетельствовал меня".

Миссис Ричардс опустилась на стул, трепеща от волнения, и погрузилась в глубокие думы: "Как это все необычайно! И какое счастье привалило этому доброму человеку, который бросил свои деньги на ветер и по прошествии многих дней опять нашел их! Если б это был мой муж... Ведь мы такие бедняки, такие бедняки, и оба старые!.." Тяжкий вздох. "Нет, это не мой Эдуард, он не мог дать незнакомцу двадцать долларов. Ну что ж, приходится только пожалеть об этом!" И, вздрогнув: "Но ведь это деньги игрока! Греховная мзда... мы не смогли бы принять их, не смогли бы прикоснуться к ним. Мне даже неприятно сидеть возле них, они оскверняют меня". Миссис Ричардс пересела подальше от мешка. "Скорей бы Эдуард приехал и отнес их в банк! Того и гляди, вломятся грабители. Мне страшно! Такие деньги, а я сижу здесь одна-одинешенька!" Мистер Ричардс вернулся в одиннадцать часов и, не слушая возгласов жены, обрадовавшейся его приезду, сразу же заговорил:
- Я так устал, просто сил нет! Какое это несчастье - бедность! В мои годы так мыкаться! Гни спину, зарабатывай себе на хлеб, трудись на благо человеку, у которого денег куры не клюют. А он посиживает себе дома в мягких туфлях!
- Мне за тебя так больно, Эдуард. Но успокойся - с голоду мы не умираем, наше честное имя при нас...
- Да, Мэри, это самое главное. Не обращай внимания на мои слова. Минутная вспышка, и больше ничего. Поцелуй меня... Ну вот, все прошло, и я ни на что не жалуюсь. Что это у тебя? Какой-то мешок? И тут жена поведала ему великую тайну. На минуту ее слова ошеломили его; потом он сказал:
- Мешок весит сто шестьдесят фунтов? Мэри! Значит, в нем со-рок ты-сяч долларов! Подумай только! Ведь это целое состояние. Да у нас в городе не наберется и десяти человек с такими деньгами! Дай мне письмо. Он быстро пробежал его.
- Вот так история! О таких небылицах читаешь только в романах, в жизни они никогда не случаются. - Ричардс приободрился, даже повеселел. Он потрепал свою старушку жену по щеке и шутливо сказал: - Да мы с тобой богачи, Мэри, настоящие богачи! Что нам стоит припрятать эти деньги, а письмо сжечь? Если тот игрок вдруг явится с расспросами, мы смерим его ледяным взглядом и скажем: "Не понимаем, о чем вы говорите! Мы видим вас впервые и ни о каком мешке с золотом понятия не имеем". Представляешь себе, какой у него будет глупый вид, и...
- Ты все шутишь, а деньги лежат здесь. Скоро ночь - для грабителей самое раздолье.
- Ты права. Но как же нам быть? Наводить справки негласно? Нет, это убьет всякую романтику. Лучше через газету Подумай только, какой поднимется шум! Наши соседи будут вне себя от зависти. Ведь им хорошо известно, что ни один иностранец не доверил бы таких денег никакому другому городу, кроме Гедлиберга. Как нам повезло! Побегу скорей в редакцию, а то будет поздно.
- Подожди... подожди, Эдуард! Не оставляй меня одну с этим мешком! Но его и след простыл. Впрочем, не надолго. Чуть не у самого дома он встретил издателя газеты, сунул ему в руки письмо незнакомца и сказал:
- Интересный материал. Кокс. Дайте в очередной номер.
- Поздновато, мистер Ричардс; впрочем, попробую. Очутившись дома, Ричардс снова принялся обсуждать с женой эту увлекательную тайну. О том, чтобы лечь спать, не приходилось и думать. Прежде всего их интересовало следующее: кто же дал незнакомцу двадцать долларов? Ответить на этот вопрос оказалось нетрудно, и оба в один голос проговорили:
- Беркли Гудсон.
- Да, - сказал Ричардс, - он мог так поступить, это на него похоже. Другого такого человека в городе теперь не найдется.
- Это все признают, Эдуард, все... хотя бы в глубине души. Вот уж полгода как наш город снова стал самим собой - честным, ограниченным, фарисейски самодовольным и скаредным.
- Гудсон так и говорил о нем до самой своей смерти, и говорил во всеуслышание.
- Да, и его ненавидели за это.
- Ну еще бы! Но ведь он ни с кем не считался. Кого еще так ненавидели, как Гудсона? Разве только его преподобие мистера Берджеса!
- Берджес ничего другого не заслужил. Кто теперь пойдет к нему в церковь? Хоть и плох наш город, а Берджеса он раскусил, Эдуард! А правда странно, что этот чужестранец доверяет свои деньги Берджесу?
- Да, странно... Впрочем... впрочем...
- Ну вот, заладил "впрочем, впрочем"! Ты сам доверился бы ему?
- Как сказать, Мэри! Может быть, чужестранец знаком с ним ближе, чем мы?
- От этого Берджес не станет лучше. Ричардс растерянно молчал. Жена смотрела на него в упор и ждала ответа. Наконец он заговорил, но так робко, как будто знал заранее, что ему не поверят:
- Мэри, Берджес - неплохой человек. Миссис Ричардс явно не ожидала такого заявления.
- Вздор! - воскликнула она.
- Он неплохой человек. Я это знаю. Его невзлюбили за ту историю, которая получила такую огласку.
- За ту историю! Как будто подобной истории недостаточно!
- Достаточно. Вполне достаточно. Только он тут ни при чем.
- Что ты говоришь, Эдуард! Как это ни при чем, когда все знают, что Берджес виноват!
- Мэри, даю тебе честное слово, он ни в чем не виноват.
- Не верю и никогда не поверю. Откуда ты это взял?
- Тогда выслушай мое покаяние. Мне стыдно, но ничего не поделаешь. О том, что Берджес не виновен, кроме меня, никто не знает. Я мог бы спасти его, но... но... ты помнишь, какое возмущение царило тогда в городе... и я... я не посмел этого сделать. Ведь на меня все ополчились бы. Я чувствовал себя подлецом, самым низким подлецом... и все-таки молчал. У меня просто не хватало мужества на такой поступок. Мэри нахмурилась и долго молчала. Потом заговорила, запинаясь на каждом слове:
- Да, пожалуй, этого не следовало делать... Как-никак, общественное мнение... приходится считаться... - Она ступила на опасный путь и вскоре окончательно увязла, но мало-помалу справилась и зашагала дальше. - Конечно, жалко, но... Нет, Эдуард, это нам не по силам... просто не по силам! Я бы не благословила тебя на такое безрассудство!
- Сколько людей отвернулось бы от нас, Мэри! А кроме того... кроме того...
- Меня сейчас тревожит только одно, Эдуард: что он о нас думает?
- Берджес? Он даже не подозревает, что я мог спасти его.
- Ох! - облегченно вздохнула жена. - Как я рада! Если Берджес ничего не подозревает, значит... Ну, слава богу! Теперь понятно, почему он так предупредителен с нами, хотя мы его вовсе не поощряем. Меня уж сколько раз этим попрекали. Те же Уилсоны, Вилкоксы и Гаркнессы. Для них нет большего удовольствия, как сказать: "_Ваш друг_ Берджес", а ведь они прекрасно знают, как мне это неприятно. И что он в нас нашел такого хорошего? Просто не понимаю.
- Сейчас я тебе объясню. Выслушай еще одно покаяние. Когда все обнаружилось и Берджеса решили протащить через весь город на шесте, совесть меня так мучила, что я не выдержал, пошел к нему тайком и предупредил его. Он уехал из Гедлиберга и вернулся, когда все страсти утихли.
- Эдуард! Если б в городе узнали...
- Молчи! Мне и сейчас страшно. Я пожалел об этом немедленно и даже тебе ничего не сказал из страха, что ты невольно выдашь меня. В ту ночь я не сомкнул глаз. Но прошло несколько дней, никто меня ни в чем не заподозрил, и я перестал раскаиваться в своем поступке. И до сих пор не раскаиваюсь, Мэри, ни капельки не раскаиваюсь. - Тогда и я тоже рада: ведь над ним хотели учинить такую жестокую расправу! Да, раскаиваться не в чем. Как-никак, а ты был обязан это сделать. Но, Эдуард, а вдруг когда-нибудь узнают?
- Не узнают.
- Почему?
- Все думают, что это сделал Гудсон.
- Да, верно!
- Ведь он действительно ни с кем не считался. Старика Солсберри уговорили сходить к Гудсону и бросить ему в лицо это обвинение. Тот расхрабрился и пошел. Гудсон оглядел его с головы до пят, точно отыскивая на нем местечко погаже, и сказал: "Так вы, значит, от комиссии по расследованию?" Солсберри отвечает, что примерно так оно и есть. "Гм! А что им нужно - подробности или достаточно общего ответа?" - "Если подробности понадобятся, мистер Гудсон, я приду еще раз, а пока дайте общий ответ". - "Хорошо, тогда скажите им, пусть убираются к черту. Полагаю, что этот общий ответ их удовлетворит. А вам, Солсберри, советую: когда пойдете за подробностями, захватите с собой корзинку, а то в чем вы потащите домой свои останки?"
- Как это похоже на Гудсона! Узнаю его в каждом слове. У этого человека была только одна слабость: он думал, что лучшего советчика, чем он, во всем мире не найти.
- Но такой ответ решил все и спас меня, Мэри. Расследование прекратили.
- Господи! Да я в этом не сомневаюсь. И они снова с увлечением заговорили о таинственном золотом мешке. Но вскоре в их беседу стали вкрадываться паузы - глубокое раздумье мешало словам. Паузы учащались. И вот Ричарде окончательно замолчал. Он сидел, рассеянно глядя себе под ноги, потом мало-помалу начал нервно шевелить пальцами в такт своим беспокойным мыслям. Тем временем умолкла и его жена; все ее движения тоже свидетельствовали о снедавшей ее тревоге. Наконец Ричардс встал и бесцельно зашагал по комнате, ероша обеими руками волосы, словно лунатик, которому приснился дурной сон. Но вот он, видимо, надумал что-то, не говори ни слова надел шляпу и быстро вышел из дому. Его жена сидела нахмурившись, погруженная в глубокую задумчивость, и не замечала, что осталась одна. Время от времени она начинала бормотать: - Не введи нас во ис... но мы такие бедняки, такие бедняки! Не введи нас во... Ах! Кому это повредит? Ведь никто никогда не узнает... Введи нас во... Голос ее затих. Потом она подняла глаза и проговорила не то испуганно, не то радостно:
- Ушел! Но, может быть, уже поздно? Или время еще есть? - и старушка поднялась со стула, взволнованно сжимая и разжимая руки. Легкая дрожь пробежала по ее телу, в горле пересохло, и она с трудом выговорила: - Да простит меня господь! Об этом и подумать страшно... Но, боже мой, как странно создан человек... как странно! Миссис Ричардс убавила огонь в лампе, крадучись подошла к мешку, опустилась рядом с ним на колени и ощупала его ребристые бока, любовно проводя по ним ладонями. Алчный огонек загорелся в старческих глазах несчастной женщины. Временами она совсем забывалась, а приходя в себя, бормотала:
- Что же он не подождал... хоть несколько минут! И зачем было так торопиться! Тем временем Кокс вернулся из редакции домой и рассказал жене об этой странной истории. Оба принялись с жаром обсуждать ее и решили, что во всем городе только покойный Гудсон был способен подать страждущему незнакомцу такую щедрую милостыню, как двадцать долларов. Наступила пауза, муж и жена задумались и погрузились в молчание. А потом обоих охватило беспокойство. Наконец жена заговорила, словно сама с собой:
- Никто не знает об этой тайне, кроме Ричардсов и нас... Никто. Муж вздрогнул, очнулся от своего раздумья и грустно посмотрел на жену. Она побледнела. Он нерешительно поднялся с места, бросил украдкой взгляд на свою шляпу, потом посмотрел на жену, словно безмолвно спрашивая ее о чем-то. Миссис Кокс судорожно глотнула, поднесла руку к горлу и вместо ответа только кивнула мужу. Секунда - и она осталась одна и снова начала что-то тихо бормотать. А Ричардс и Кокс с разных концов города бежали по опустевшим улицам навстречу друг другу. Еле переводя дух, они столкнулись у лестницы, которая вела в редакцию, и, несмотря на темноту, прочли то, что было написано на лице у каждого из них. Кокс прошептал:
- Кроме нас, никто об этом не знает? И в ответ тоже послышался шепот:
- Никто. Даю вам слово, ни одна душа!
- Если еще не поздно, то... Они бросились вверх по лестнице, но в эту минуту появился мальчик рассыльный, и Кокс окликнул его:
- Это ты, Джонни?
- Да, сэр.
- Не отправляй утренней почты... и дневной тоже. Подожди, пока я не скажу.
- Все уже отправлено, сэр.
- _Отправлено_? Какое разочарование прозвучало в этом слове!
- Да, сэр. С сегодняшнего числа поезда на Брикстон и дальше ходят по новому расписанию, сэр. Пришлось отправить газеты на двадцать минут раньше. Я еле успел, еще две минуты - и... Не дослушав его, Ричардс и Кокс повернулись и медленно зашагали прочь. Минут десять они шли молча; потом Кокс раздраженно заговорил:
- Понять не могу, чего вы так поторопились? Ричардс ответил смиренным тоном:
- Действительно зря, но знаете, мне как-то не пришло в голову... Зато в следующий раз...
- Да ну вас! Такого "следующего раза" тысячу лет не дождешься! Друзья расстались, даже не попрощавшись, и с убитым видом побрели домой. Жены кинулись им навстречу с нетерпеливым: "Ну что?" - прочли ответ у них в глазах и горестно опустили голову, не дожидаясь объяснений. В обоих домах загорелся спор, и довольно горячий; а это было нечто новое: и той и другой супружеской чете спорить приходилось и раньше, но не так горячо, не так ожесточенно. Сегодня доводы спорящих сторон слово в слово повторялись в обоих домах. Миссис Ричардс говорила:
- Если б ты подождал хоть минутку, Эдуард! Подумал бы, что делаешь! Нет, надо было бежать в редакцию и трезвонить об этом на весь мир!
- В письме было сказано: "Разыскать через газету".
- Ну и что же? А разве там не было сказано: "Если хотите, проделайте все это негласно". Вот тебе! Права я или нет?
- Да... да, верно. Но когда я подумал, какой поднимется шум и какая это честь для Гедлиберга, что иностранец так ему доверился...
- Ну, конечно, конечно. А все-таки стоило бы тебе поразмыслить немножко, и ты бы сообразил, что того человека не найти: он лежит в могиле и никого после себя не оставил, ни родственника, ни свойственника. А если деньги достанутся тем, кто в них нуждается, и если другие при этом не пострадают... Она не выдержала и залилась слезами. Ричардс ломал себе голову, придумывая, как бы ее утешить, и, наконец, нашелся:
- Подожди, Мэри! Может быть, все это к лучшему. Конечно, к лучшему! Не забывай, что так было предопределено свыше...
- "Предопределено свыше"! Когда человеку надо оправдать собственную глупость, он всегда ссылается на _предопределение_. Но даже если так - ведь деньги попали к нам в дом, значит это было тоже _предопределено_, а ты пошел наперекор провидению! И по какому праву? Это грех, Эдуард, большой грех! Такая самонадеянность не к лицу скромному, богобоязненному...
- Да ты вспомни, Мэри, чему нас всех, уроженцев Гедлиберга, наставляли с детства! Если можешь совершить честный поступок, не раздумывай ни минуты. Ведь это стало нашей второй натурой!
- Ах, знаю, знаю: наставления, нескончаемые наставления в честности! Нас охраняли от всяких соблазнов еще с колыбели. Но такая честность _искусственна_, она неверна, как вода, и не устоит перед соблазнами, в чем мы с тобой убедились сегодня ночью. Видит бог, до сих пор у меня не было ни тени сомнения в своей окостеневшей и нерушимой честности. А сейчас... сейчас... сейчас, Эдуард, когда перед нами встало первое настоящее искушение, я... я убедилась, что честности нашего города - грош цена, так же как и моей честности... и твоей, Эдуард. Гедлиберг - мерзкий, черствый, скаредный город. Единственная его добродетель - это честность, которой он так прославился и которой так кичится. Да простит меня бог за такие слова, но наступит день, когда честность нашего города не устоит перед каким-нибудь великим соблазном, и тогда слава его рассыплется, как карточный домик. Ну вот, я во всем призналась, и на сердце сразу стало легче. Я притворщица и всю жизнь была притворщицей, сама того не подозревая. И пусть меня не называют больше честной, - я этого не вынесу!
- Да, Мэри, я... я тоже так считаю. Странно это... очень странно! Кто бы мог предположить... Наступило долгое молчание, оба глубоко задумались. Наконец жена подняла голову и сказала:
- Я знаю, о чем ты думаешь, Эдуард. Застигнутый врасплох, Ричардс смутился.
- Мне стыдно признаться, Мэри, но...
- Не беда, Эдуард, я сама думаю о том же.
- Надеюсь... Ну, говори.
- Ты думал: как бы догадаться, что Гудсон сказал незнакомцу!
- Совершенно верно. Мне стыдно, Мэри, я чувствую себя преступником! А ты?
- Нет, мне уж не до этого. Давай ляжем в гостиной. Надо караулить мешок. Утром, когда откроется банк, отнесем его в подвал... Боже мой, боже мой! Какую мы сделали ошибку! Когда постель в гостиной была постлана, Мэри снова заговорила:
- "Сезам, откройся!.." Что же он мог сказать? Как бы угадать эти слова? Ну хорошо, надо ложиться.
- И спать?
- Нет, думать.
- Хорошо, будем думать. К этому времени чета Коксов тоже успела и поссориться и помириться, и теперь они тоже ложились спать - вернее, не спать, а думать, думать, думать, ворочаться с боку на бок и ломать себе голову, какие же слова сказал Гудсон тому бродяге - золотые слова, слова, оцененные теперь в сорок тысяч долларов чистоганом! Городская телеграфная контора работала в эту ночь позднее, чем обычно, и вот по какой причине: выпускающий газеты Кокса был одновременно и местным представителем "Ассошиэйтед пресс". Правильнее сказать, почетным представителем, ибо его корреспонденции, по тридцать слов каждая, печатались дай бог каких-нибудь четыре раза в год. Но теперь дело обстояло по-иному. На его телеграмму, в которой сообщалась о том, что ему удалось узнать, последовал немедленный ответ:
"Давайте полностью всеми подробностями тысяча двести слов". Грандиозно! Выпускающий сделал, как ему было приказано, и стал самым известным человеком во всех Соединенных Штатах. На следующее утро, к завтраку, имя неподкупного Гедлиберга было на устах у всей Америки, от Монреаля до Мексиканского залива, от ледников Аляски до апельсинных рощ Флориды. Миллионы и миллионы людей судили-рядили о незнакомце и о его золотом мешке, волновались, найдется ли тот человек; и им уже не терпелось как можно скорее - немедленно! - узнать о дальнейших событиях.

2

На следующее утро Гедлиберг проснулся всемирно знаменитым, изумленным, счастливым... зазнавшимся. Зазнавшимся сверх всякой меры. Девятнадцать его именитейших граждан вкупе со своими супругами пожимали друг другу руки, сияли, улыбались, обменивались поздравлениями и говорили, что после _такого_ события в языке появится новое слово: "Гедлиберг" - как синоним слова "_неподкупный_", и оно пребудет в словарях навеки. Граждане рангом ниже вкупе со своими супругами вели себя почти так же. Все кинулись в банк полюбоваться на мешок с золотом, а к полудню из Брикстона и других соседних городов толпами повалили раздосадованные завистники. К вечеру же и на следующий день со всех концов страны стали прибывать репортеры, желавшие убедиться собственными глазами в существовании мешка, выведать его историю, описать все заново и сделать беглые зарисовки от руки: самого мешка, дома Ричардсов, здания банка, пресвитерианской церкви, баптистской церкви, городской площади и зала магистратуры, где должны были состояться испытание и передача денег законному владельцу. Репортеры не поленились набросать и шаржированные портреты четы Ричардсов, банкира Пинкертона, Кокса, выпускающего, его преподобия мистера Берджеса, почтмейстера и даже Джека Холлидея - добродушного бездельника и шалопая, промышлявшего рыбной ловлей и охотой, друга всех мальчишек и бездомных собак в городе. Противный маленький Пинкертон с елейной улыбкой показывал мешок всем желающим и, радостно потирая свои пухлые ручки, разглагольствовал и о добром, честном имени Гедлиберга, и о том, как оправдалась его честность, и о том, что этот пример будет, несомненно, подхвачен всей Америкой и послужит новой вехой в деле нравственного возрождения страны... И так далее и тому подобное.
К концу недели ликование несколько поулеглось. На смену бурному опьянению гордостью и восторгом пришла трезвая, тихая, не требующая словоизлияний радость, вернее чувство глубокого удовлетворения. Лица всех граждан Гедлиберга сияли мирным, безмятежным счастьем.
А потом наступила перемена - не сразу, а постепенно, настолько постепенно, что на первых порах ее почти никто не заметил, может быть даже совсем никто не заметил, если не считать Джека Холлидея, который всегда все замечал и всегда над всем посмеивался, даже над самыми почтенными вещами. Он начал отпускать шутливые замечания насчет того, что у некоторых людей вид стал далеко не такой счастливый, как день-два назад; потом заявил, что лица у них явно грустнеют; потом, что вид у них становится попросту кислый. Наконец он заявил, что всеобщая задумчивость, рассеянность и дурное расположение духа достигли таких размеров, что ему теперь ничего не стоит выудить цент со дна кармана у самого жадного человека в городе, не нарушив этим его глубокого раздумья. Примерно в то же время глава каждого из девятнадцати именитейших семейств, ложась спать, ронял - обычно со вздохом - следующие слова:
- Что же все-таки Гудсон сказал? А его супруга, вздрогнув, немедленно отвечала:
- Перестань! Что за ужасные мысли лезут тебе в голову! Гони их прочь, ради создателя! Однако на следующую ночь мужья опять задавали тот же вопрос - и опять получали отповедь. Но уже не столь суровую. На третью ночь они в тоске, совершенно машинально, повторили то же самое. На сей раз - и следующей ночью - их супруги поежились, хотели что-то сказать... но так ничего и не сказали. А на пятую ночь они обрели дар слова и ответили с мукой в голосе:
- О, если бы угадать! Шуточки Холлидея с каждым днем становились все злее и обиднее. Он сновал повсюду, высмеивая Гедлиберг, - всех его граждан скопом и каждого в отдельности. Но, кроме Холлидея, в городе никто не смеялся; его смех звучал среди унылого безмолвия - в пустоте. Хотя бы тень улыбки мелькнула на чьем-нибудь лице! Холлидей не расставался с сигарным ящиком на треноге и, разыгрывая из себя фотографа, останавливал всех проходящих, наводил на них свой аппарат и командовал: "Спокойно! Сделайте приятное лицо!" Но даже такая остроумнейшая шутка не могла заставить эти мрачные физиономии смягчиться хотя бы в невольной улыбке. Третья неделя близилась к концу - до срока оставалась только одна неделя. Был субботний вечер; все отужинали. Вместо обычного для предпраздничных вечеров оживления, веселья, толкотни, хождения по лавкам, на улицах царили безлюдье и тишина. Ричардс сидел со своей женой в крохотной гостиной, оба унылые, задумчивые. Так проходили теперь все их вечера. Прежнее времяпровождение - чтение вслух, вязанье, мирная беседа, прием гостей, визиты к соседям - кануло в вечность давным-давно... две-три недели назад. Никто больше не разговаривал в семейном кругу, никто не читал вслух, никто не ходил в гости - все в городе сидели по домам, вздыхали, мучительно думали и хранили молчание. Все старались отгадать, что сказал Гудсон.
Почтальон принес письмо. Ричардс без всякого интереса взглянул на почерк на конверте и почтовый штемпель - и то и другое незнакомое, - бросил письмо на стол и снова вернулся к своим мучительным и бесплодным домыслам: "А может быть, так, а может быть, эдак?", продолжая их с того места, на котором остановился. Часа три спустя его жена устало поднялась с места и направилась в спальню, не пожелав мужу спокойной ночи, - теперь это тоже было в порядке вещей. Бросив рассеянный взгляд на письмо, она распечатала его и пробежала мельком первые строки. Ричардс сидел в кресле, уткнув подбородок в колени. Вдруг сзади послышался глухой стук. Это упала его жена. Он кинулся к ней, но она крикнула:
- Оставь меня! Читай письмо! Боже, какое счастье! Ричардс так и сделал. Он пожирал глазами страницы письма, в голове у него мутилось. Письмо пришло из далекой страны, и в нем было сказано следующее:
"Вы меня не знаете, но это неважно, мне нужно кое-что сообщить вам. Я только что вернулся домой из Мексики и услышал о событии, случившемся в вашем городе. Вы, разумеется, не знаете, кто сказал те слова, а я знаю, и, кроме меня, не знает никто. Сказал их _Гудсон_. Мы с ним познакомились много лет назад. В ту ночь я был проездом в вашем городе и остановился у него, дожидаясь ночного поезда. Мне пришлось услышать слова, с которыми он обратился к незнакомцу, остановившему нас на темной улице - это было в Гейл-Элли. По дороге домой и сидя у него в кабинете за сигарой, мы долго обсуждали эту встречу. В разговоре Гудсон упоминал о многих из ваших сограждан - большей частью в весьма нелестных выражениях. Но о двоих-троих он отозвался более или менее благожелательно - между прочим и о вас. Подчеркиваю: "более или менее благожелательно", не больше. Помню, как он сказал, что никто из граждан Гедлиберга не пользуется его расположением - решительно никто; но будто бы вы - мне кажется, речь шла именно о вас, я почти уверен в этом, - вы оказали ему однажды очень большую услугу, возможно даже не сознавая всей ее цены. Гудсон добавил, что, будь у него большое состояние, он оставил бы вам наследство после своей смерти, а прочим гражданам - проклятие, всем вместе и каждому в отдельности. Итак, если эта услуга исходила действительно от вас, значит вы являетесь его законным наследником и имеете все основания претендовать на мешок с золотом. Полагаясь на вашу честь и совесть - добродетели, издавна присущие всем гражданам города Гедлиберга, - я хочу сообщить вам эти слова, в полной уверенности, что если Гудсон имел в виду не вас, то вы разыщете того человека и приложите все старания, чтобы вышеупомянутая услуга была оплачена покойным Гудсоном сполна. Вот эти слова: "Вы не такой плохой человек. Ступайте и попытайтесь исправиться". Гоуард Л.Стивенсон".
- Деньги наши! Какая радость, какое счастье! Эдуард! Поцелуй меня, милый... мы давно забыли, что такое поцелуй, а как они нам необходимы... я про деньги, конечно... Теперь ты развяжешься с Пинкертоном и с его банком. Довольно! Кончилось твое рабство! Господи, у меня будто крылья выросли от радости!
Какие счастливые минуты провела чета Ричардсов, сидя на диванчике и осыпая друг друга ласками. Словно вернулись прежние дни - те дни, которые начались для них, когда они были женихом и невестой, и тянулись без перерыва до тех пор, пока незнакомец не принес к ним в дом эти страшные деньги. Прошло полчаса, и жена сказала:
- Ах, Эдуард! Какое счастье, что ты сослужил такую службу этому бедному Гудсону. Он мне никогда не нравился, а теперь я его просто полюбила. И как это хорошо и благородно с твоей стороны, что ты никому ничего не сказал, ни перед кем не хвастался. - Потом, с оттенком упрека в голосе: - Но _мне-то_, жене, можно было рассказать?
- Да знаешь, Мэри... я... э-э...
- Довольно тебе мекать и заикаться, Эдуард, рассказывай, как это было. Я всегда любила своего муженька, а сейчас горжусь им. Все думают, что у нас в городе была только одна добрая и благородная душа, а теперь оказывается, что... Эдуард, почему ты молчишь?
- Я - э-э... я... Нет, Мэри, не могу!
- _Не можешь? Почему_ не можешь?
- Видишь ли... он... он... взял с меня слово, что я буду молчать. Жена смерила его взглядом с головы до пят и, отчеканивая каждый слог, медленно проговорила:
- Взял с те-бя сло-во? Эдуард, зачем ты мне это говоришь?
- Мэри! Неужели ты думаешь, что я стану лгать! Минуту миссис Ричардс молчала, нахмурив брови, потом взяла его за руку и сказала:
- Нет... нет. Мы и так зашли слишком далеко... храни нас бог от этого. Ты за всю свою жизнь не вымолвил ни одного лживого слова. Но теперь... теперь, когда основы всех основ рушатся перед нами, мы... мы... - Она запнулась, но через минуту овладела собой и продолжала прерывающимся голосом: - Не введи нас во искушение!.. Ты дал слово, Эдуард. Хорошо! Не будем больше касаться этого. Ну вот, все прошло. Развеселись, сейчас не время хмуриться!
Эдуарду было не так-то легко выполнить это приказание, ибо мысли его блуждали далеко: он старался припомнить, о какой же услуге говорил Гудсон. Супружеская чета лежала без сна почти всю ночь. Мэри - счастливая, озабоченная, Эдуард - озабоченный, но далеко не такой счастливый. Мэри мечтала, что сделает на эти деньги. Эдуард старался вспомнить услугу, оказанную Гудсону. Сначала его мучила совесть - ведь он солгал Мэри... если только это была ложь. После долгих размышлений он решил: ну, допустим, что ложь. Что тогда? Разве это так уж важно? Разве мы не лжем в _поступках_? А если так, зачем остерегаться лживых слов? Взять хотя бы Мэри! Чем она была занята, пока он, как честный человек, бегал выполнять порученное ему дело? Горевала, что они не уничтожили письма и не завладели деньгами! Спрашивается, неужели воровство лучше лжи?
Вопрос о лжи отступил в тень. На душе стало спокойнее. На передний план выступило другое: оказал ли он Гудсону на самом деле какую-то услугу? Но вот свидетельство самого Гудсона, сообщенное в письме Стивенсона. Лучшего свидетельства и не требуется - факт можно считать установленным. Разумеется! Значит, с этим вопросом тоже покончено... Нет, не совсем. Он поморщился, вспомнив, что этот неведомый мистер Стивенсон был не совсем уверен, оказал ли услугу человек по фамилии Ричардс, или кто-то другой. Вдобавок - ах, господи! - он полагается на его порядочность! Ему, Ричардсу, предоставлено решать самому, кто должен получить деньги. И мистер Стивенсон не сомневается, что если Гудсон говорил о ком-то другом, то он, Ричардс, со свойственной ему честностью займется поисками истинного благодетеля. Чудовищно ставить человека в такое положение. Неужели Стивенсон не мог написать наверняка? Зачем ему понадобилось припутывать к делу свои домыслы?
Последовали дальнейшие размышления. Почему Стивенсону запала в память фамилия _Ричардс_, а не какая-нибудь другая? Это как будто убедительный довод. Ну конечно убедительный! Чем дальше, тем довод становился все убедительнее и убедительнее и в конце концов превратился в прямое _доказательство_. И тогда чутье подсказало Ричардсу, что, поскольку факт доказан, на этом надо остановиться.
Теперь он более или менее успокоился, хотя одна маленькая подробность все же не выходила у него из головы. Он оказал Гудсону услугу, это факт, но _какую_? Надо вспомнить - он не заснет, пока не вспомнит, а тогда можно будет окончательно успокоиться. И Ричардс продолжал ломать себе голову. Он придумал много всяких услуг той или иной степени вероятности. Но все они были ни то ни се - все казались слишком мелкими, ни одна не стоила тех денег, того богатства, которое Гудсон хотел завещать ему. Кроме того, он вообще не мог вспомнить, чтобы Гудсон пользовался когда-нибудь его услугами. Нет, в самом деле, чем можно услужить человеку, чтобы он вдруг проникся к тебе благодарностью? Спасти его душу? А ведь верно! Да, теперь ему вспомнилось, что однажды он решил обратить Гудсона на путь истинный и трудился над этим... Ричардс хотел сказать - три месяца, но, по зрелому размышлению, три месяца усохли сначала до месяца, потом до недели, потом до одного дня, а под конец от них и вовсе ничего не осталось. Да, теперь он вспомнил с неприятной отчетливостью, как Гудсон послал его ко всем чертям и посоветовал не совать нос в чужие дела. Он, Гудсон, видите ли, не так уж стремился попасть в царствие небесное в компании со всеми прочими гражданами города Гедлиберга!
Итак, это предположение не подтвердилось - Ричардсу не удалось спасти душу Гудсона. Он приуныл. Но через несколько минут его осенила еще одна мысль. Может быть, он спас состояние Гудсона? Нет, вздор! У Гудсона и не было никакого состояния. Спас ему жизнь? Вот оно! Ну разумеется! Как это ему раньше не пришло в голову! Уж теперь-то он на правильном пути. И воображение Ричардса заработало полным ходом.
В течение двух мучительных часов он был занят тем, что спасал Гудсону жизнь. Он выручал его из трудных и порой даже опасных положений. И каждый раз все сходило гладко... до известного предела. Стоило ему окончательно убедить себя, что это было на самом деле, как вдруг, откуда ни возьмись, выскакивала какая-нибудь досадная мелочь, которая рушила все. Скажем, спасение утопающего. Он бросился в воду и на глазах рукоплескавшей ему огромной толпы вытащил бесчувственного Гудсона на берег. Все шло прекрасно, но вот Ричардс стал припоминать это происшествие во всех подробностях, и на него хлынул целый рой совершенно убийственных противоречий: в городе знали бы о таком событии, и Мэри знала бы, да и в его собственной памяти оно бы сияло, как маяк, а не таилось где-то на задворках смутным намеком на какую-то незначительную услугу, которую он оказал, может быть "даже не сознавая всей ее цены". И тут Ричардс вспомнил кстати, что он не умеет плавать. Ага! Вот что упущено из виду с самого начала: это должна быть такая услуга, которую он оказал, "возможно не сознавая всей ее цены". Ну что ж, это значительно облегчает дело - теперь будет не так трудно копаться в памяти. И действительно, через несколько минут он докопался.
Много-много лет назад Гудсон хотел жениться на очень славной и хорошенькой девушке по имени Нэнси Хьюит, но в последнюю минуту брак почему-то расстроился, девушка умерла, а Гудсон так и остался холостяком и с годами превратился в старого брюзгу и ненавистника всего рода человеческого. Вскоре после смерти девушки в городе установили совершенно точно - во всяком случае так казалось горожанам, - что в жилах ее была примесь негритянской крови. Ричардс долго раздумывал над этим и, наконец, припомнил все обстоятельства дела, очевидно ускользнувшие из его памяти за давностью лет. Ему стало казаться, что негритянскую примесь обнаружил именно он; что не кто другой, как он, и оповестил город о своем открытии и что Гудсону так и было сказано. Следовательно, он спас Гудсона от женитьбы на девушке с нечистой кровью, и это и есть та самая услуга, "цены которой он не сознавал", - вернее, не сознавал, что это можно назвать услугой. Но Гудсон знал ей цену, знал, какая ему грозила опасность, и сошел в могилу, испытывая чувство признательности к своему спасителю и сожалея, что не может оставить ему наследство.
Теперь все стало на свое место, и чем больше размышлял Ричардс, тем отчетливее и определеннее вырисовывалась перед ним эта давняя история. И, наконец, когда он, успокоенный и счастливый, свернулся калачиком, собираясь уснуть, неудачное сватовство Гудсона предстало перед ним с такой ясностью, будто все это случилось только накануне. Ему даже припомнилось, что Гудсон когда-то _благодарил_ его за эту услугу.
Тем временем Мэри успела потратить шесть тысяч долларов на постройку дома для себя и мужа и покупку новых домашних туфель в подарок пастору и мирно уснула. В тот же самый субботний вечер почтальон вручил по письму и другим именитым гражданам города Гедлиберга - всего таких писем было девятнадцать. Среди них не оказалось и двух схожих конвертов. Адреса тоже были написаны разными почерками. Что же касается содержания, то оно совпадало слово в слово, за исключением следующей детали: они были точной копией письма, полученного Ричардсом, вплоть до почерка и подписи "Стивенсон", но вместо фамилии Ричардс в каждом из них стояла фамилия одного из восемнадцати других адресатов.
Всю ночь восемнадцать именитейших граждан города Гедлиберга делали то же, что делал их собрат Ричардс: напрягали все свои умственные способности, чтобы вспомнить, какую примечательную услугу оказали они, сами того не подозревая, Беркли Гудсону. Работа эта была, признаться, не из легких, но тем не менее она принесла свои плоды.
И пока они отгадывали эту загадку, что было весьма трудно, их жены растрачивали деньги, что было совсем нетрудно. Из сорока тысяч, которые лежали в мешке, девятнадцать жен потратили за одну ночь в среднем по семи тысяч каждая, что составляло в целом сто тридцать три тысячи долларов. Следующий день принес Джеку Холлидею большую неожиданность. Он заметил, что на физиономиях девятнадцати первейших граждан Гедлиберга и их жен снова появилось выражение мирного, безмятежного счастья. Холлидей терялся в догадках и не мог изобрести ничего такого, что бы испортило или хоть сколько-нибудь нарушило это всеобщее блаженное состояние духа. Настал и его черед испытать немилость судьбы. Все его догадки оказывались при проверке несостоятельными. Повстречав миссис Вилкокс и увидев ее сияющую тихим восторгом физиономию, Холлидей сказал сам себе: "Не иначе как у них кошка окотилась", - и пошел справиться у кухарки, так ли это. Нет, ничего подобного. Кухарка тоже заметила, что хозяйка чему-то радуется, но причины этой радости не знала. Когда Холлидей прочел подобный же восторг на физиономии "пузанка" Билсона (так его прозвали в городе), он решил, что кто-нибудь из соседей Билсона сломал себе ногу, но произведенное расследование опровергло эту догадку. Сдержанный восторг на физиономии Грегори Эйтса мог означать лишь одно - кончину его тещи. Опять ошибка! А Пинкертон... Пинкертон, должно быть, неожиданно для самого себя получил с кого-нибудь десять центов долгу... И так далее и тому подобное. В некоторых случаях догадки Холлидея так и остались не более чем догадками, в других - ошибочность их была совершенно бесспорна. В конце концов Джек пришел к следующему выводу: "Как ни верти, а итог таков: девятнадцать гедлибергских семейств временно переселились на седьмое небо. Объяснить это я никак не могу, знаю только одно - господь бог сегодня явно допустил какой-то недосмотр в своем хозяйстве".
Некий архитектор и строитель из соседнего штата рискнул открыть небольшую контору в этом захолустном городишке. Его вывеска висела уже целую неделю - и хоть бы один клиент! Архитектор приуныл и уже начинал жалеть, что приехал сюда. И вдруг погода резко переменилась. Супруги двух именитых граждан Гедлиберга - сначала одна, потом другая - шепнули ему:
- Зайдите к нам в следующий понедельник, но пока пусть это остается в тайне. Мы хотим строиться. Архитектор получил одиннадцать приглашений за день. В тот же вечер он написал дочери, чтобы она порвала с женихом-студентом и присматривала себе более выгодную партию.
Банкир Пинкертон и двое-трое самых состоятельных граждан подумывали о загородных виллах, но пока не торопились. Люди такого сорта обычно считают цыплят по осени.
Вилсоны замыслили нечто грандиозное - костюмированный бал. Не связывая себя обещаниями, они сообщали по секрету знакомым о своих планах и прибавляли: "Если бал состоится, вы, конечно, получите приглашение". Знакомые дивились и говорили между собой: "Эта голь перекатная, Вилсоны, сошли с ума! Разве им по средствам закатывать балы?" Некоторые жены из числа девятнадцати поделились с мужьями следующей мыслью: "Это даже к лучшему. Мы подождем, пока они провалятся со своим убогим балом, а потом такой закатим, что им тошно станет от зависти!"
Дни бежали, а безумные траты за счет будущих благ все росли и росли, становились час от часу нелепее и безудержнее. Было ясно, что каждое из девятнадцати семейств ухитрится не только растранжирить сорок тысяч долларов до того, как они будут получены, но и влезть в долги. Некоторые безумцы не ограничивались одними планами на будущее, но и сорили деньгами в кредит. Они обзаводились землей, закладными, фермами, играли на бирже, покупали нарядные туалеты, лошадей и много чего другого. Вносили задаток, а на остальную сумму выдавали векселя - с учетом в десять дней. Но вскоре наступило отрезвление, и Холлидей заметил, что на многих лицах появилось выражение лихорадочной тревоги. И он снова разводил руками и не знал, чем это объяснить. Котята у Вилкоксов не могли сдохнуть по той простой причине, что они еще не родились; никто не сломал себе ногу; убыли в тещах не наблюдается, - одним словом, ничего не произошло, и тайна остается тайной.
Недоумевать приходилось не только Холлидею, но и преподобному Берджесу. Последние дни за ним неотступно следили и всюду его подкарауливали. Если он оставался один, к нему тут же подходил кто-нибудь из девятнадцати, тайком совал в руку конверт, шептал: "Вскройте в магистратуре в пятницу вечером", - и с виноватым видом исчезал. Берджес думал, что претендентов на мешок окажется не больше одного, - и то вряд ли, поскольку Гудсон умер. Но о таком количестве он даже не помышлял. Когда долгожданная пятница наступила, на руках у него было девятнадцать конвертов.

3

Здание городской магистратуры никогда еще не блистало такой пышностью убранства. Эстрада в конце зала была красиво задрапирована флагами, флаги свисали с хор, флагами были украшены стены, флаги увивали колонны. И все это для того, чтобы поразить воображение приезжих, а их ожидалось очень много, и среди них должно было быть немало представителей прессы. В зале не осталось ни одного свободного места. Постоянных кресел было четыреста двенадцать, к ним пришлось добавить еще шестьдесят восемь приставных. На ступеньках эстрады тоже сидели люди. Наиболее почетным гостям отвели место на самой эстраде. Там же, за составленными подковой столами, восседала целая армия специальных корреспондентов, прибывших со всех концов страны. Город никогда еще не видал на своих сборищах такой разнаряженной публики. Там и сям мелькали довольно дорогие туалеты, но на некоторых дамах они сидели, как на корове седло. Во всяком случае, таково было мнение гедлибергцев, хотя оно, вероятно, и страдало некоторой предвзятостью, ибо город знал, что эти дамы впервые в жизни облачились в такие роскошные платья.
Золотой мешок был поставлен на маленький столик на краю эстрады - так, чтобы все могли его видеть. Большинство присутствующих разглядывало мешок, сгорая от зависти, пуская слюнки от зависти, расстраиваясь и тоскуя от зависти. Меньшинство, состоявшее из девятнадцати супружеских пар, взирало на него нежно, по-хозяйски, а мужская половина этого меньшинства повторяла про себя чувствительные благодарственные речи, которые им в самом непродолжительном времени предстояло произнести экспромтом в ответ на аплодисменты и поздравления всего зала. Они то и дело вынимали из жилетного кармана бумажку и заглядывали в нее украдкой, чтобы освежить свой экспромт в памяти.
Собравшиеся, как водится, переговаривались между собой - ведь без этого не обойдешься. Однако стоило только преподобному мистеру Берджесу подняться с места и положить руку на мешок, как в зале наступила полная тишина. Мистер Берджес ознакомил собрание с любопытной историей мешка, потом заговорил в весьма теплых тонах о той вполне заслуженной репутации, которую Гедлиберг давно снискал себе своей безукоризненной честностью и которой он вправе гордиться.
- Репутация эта, - продолжал мистер Берджес, - истинное сокровище, волею провидения неизмеримо возросшее в цене, ибо недавние события принесли широкую славу Гедлибергу, привлекли к нему взоры всей Америки и, будем надеяться, сделают имя его на вечные времена синонимом неподкупности. (Аплодисменты.) Кто же будет хранителем этого бесценного сокровища? Вся наша община? Нет! Ответственность должна быть личная, а не общая. Отныне каждый из вас будет оберегать наше сокровище и нести личную ответственность за его сохранность. Оправдаете ли вы - пусть каждый говорит за себя - это высокое доверие? (Бурное: "Оправдаем!") Тогда все в порядке. Завещайте же этот долг вашим детям и детям детей ваших. Ныне чистота ваша безупречна, - позаботьтесь же, чтобы она осталась безупречной и впредь. Ныне нет среди вас человека, который, поддавшись злому наущению, протянул бы руку к чужому грошу, - не лишайте же себя духовного благолепия. ("Нет! Нет!") Здесь не место сравнивать наш город с другими городами, кои часто относятся к нам неприязненно. У них одни обычаи, у нас - другие. Так удовольствуемся же своей долей. (Аплодисменты.) Я кончаю. Вот здесь, под моей рукой, вы видите красноречивое признание ваших заслуг. Оно исходит от чужестранца, и благодаря ему о наших заслугах услышит теперь весь мир. Мы не знаем, кто он, но от нашего имени, друзья мои, я выражаю ему благодарность и прошу вас поддержать меня.
Весь зал поднялся как один человек, и стены дрогнули от грома приветственных кликов. Потом все снова уселись по местам, а мистер Берджес извлек из кармана сюртука конверт. Публика, затаив дыхание, следила за тем, как он вскрыл его и вынул оттуда листок бумаги. Медленно, выразительно Берджес прочел то, что там было написано, а зал, словно зачарованный, вслушивался в этот волшебный документ, каждое слово которого стоило слитка золота:
- "_Я сказал несчастному чужестранцу следующее: "Вы не такой уж плохой человек. Ступайте и постарайтесь исправиться"_. - И, прочитав это, Берджес продолжал: - Сейчас мы узнаем, совпадает ли содержание оглашенной мною записки с той, которая хранится в мешке. А если это так - в чем я не сомневаюсь, - то мешок с золотом перейдет в собственность нашего согражданина, который отныне будет являть собой в глазах всей нации символ добродетели, доставившей городу Гедлибергу всенародную славу... Мистер Билсон!
Страница:  1 | 2 Наверх 


Адверты:



Copyright © 2003—2010 WWW.BOOK.NAROD.RU
Копирование материалов разрешается только с указанием ссылки на наш ресурс.

Яндекс цитирования
Hosted by uCoz